?

Log in

No account? Create an account

Мои пальцы

Мои пальцы как хрусталь,
На обломках дикой стужи
Улетят куда-то вдаль
И застынут неуклюже.

Мои пальцы как огонь.
Из-за этого чернеют
Кирпичи. Ты только тронь
И увидишь - пальцы греют!

Мои пальцы как трава,
Влагу на ветру качают,
Пусть ее не замечают,
Мои пальцы как трава.

Стальная Кружка

рассказ, придуманный два года назад,

и наконец записанный

Перевалило давно за полдень, когда Орфария наконец добралась до трактира «Стальная кружка». Она впервые оказалась в этой части Трорбадии, в городе, где соседствовали самые невероятные народы, о которых на родине воровки только легенды ходили. Ее новый друг Беркин был представителем одного из них - подгорных карликов, или, как у нас привыкли говорить, гномом. Под стать Орфарии, с такими же густыми седыми волосами, только еще и с бородой, он, хоть и был на голову ниже ее ростом, но при этом являлся фигурой настолько колоритной, что рядом с ним девушка чувствовала себя крохотной и слабой. Впрочем, прежде ей не доводилось путешествовать с мужчинами-воинами, так что возможно именно это обстоятельство вызывало у нее подобные чувства. В отличии от большинства своих соплеменников, Беркин был на редкость учтив и галантен.

Они прибыли в город несколько часов назад вместе с караваном из Трольска - столицы этой далекой восточной Трорбадии. Прогулявшись по торговым кварталам, Орфария решила, что надо бы немного передохнуть и подкрепиться, и ее спутник предложил замечательный трактир, принадлежавший его соплеменникам.

Они вошли в широкую дверь под красно-белой вывеской, и оказались в просторной зале с низким потолком и уютным освещением. Дверь при этом задела колокольчик, чем привлекла внимание одного из здешних гномов-официантов - он был одет в забавный жилет такой же, как вывеска, красно-белой расцветки. Официант приблизился к ним, смущенно улыбаясь, явно опасаясь чего-то.

- Чем могу помочь, дорогие спутники? - спросил он, нервно переминаясь с ноги на ногу.

- Ну, для начала мы хотели бы себе свободный столик, - дружелюбно ответила Орфария.

- Столик!? - обрадовался официант, и его нервозность, кажется, немного отступила, - столики - это то, в чем мы специалисты! Столики у нас есть! Идемте за мной! Вы где хотите? У окна или в центре зала? Рекомендую в центре зала. Впрочем, они заняты, вот, присаживайтесь у окна, - он подвел их к небольшому круглому столику на двоих, расположенного у небольшого круглого окна, в котором открывался вид на зеленеющий палисад.

Когда путники присели, официант воскликнул «я мигом!», и испарился для того, чтобы, как они решили, через миг вернуться с меню.

Он и впрямь явился через миг, с некоей папкой, которую положил перед Беркиным.

- Мне для начала кружку лучшего вашего эля, - привычно сказал гном, открывая папку, - ну а даме, зная ее пристрастия к изысканному, принесите бокал сухого гранатового вина из погребов...

- Гм... извините? - очень удивился и расстроился официант.

- Что-то не так? - спросил Беркин.

- Ну... - официант явно был смущен, и снова начал нервничать, да сильнее прежнего, - вы заказывали столик, и вот столик мы вам предоставили. Вам необходимо заполнить и подписать формуляр, а так же оплатить счет для пользования этим столиком. А напитков мы тут не подаем.

- Как так?! - удивился Беркин. Он опустил взгляд на открытую папку и его густые брови угрожающе нахмурились: перед ним была форма, на вроде купеческого договора, в котором «предприятие «трактир «Стальная кружка» (далее «предприятие») предоставляет клиенту (тут пробел для имени) в почасовое пользование столик для приятного времяпрепровождения, распития спиртных и прочих напитков, а так же поедания различной пищи на усмотрение клиента на условиях стопроцентной предоплаты».

- И как это понимать? - гном снова поднял глаза на официанта.

- Ну, вы оплачиваете нам пользование столом, и... Можете кушать или пить что вам вздумается...

- Прекрасно! Но вы же сказали, что не подаете напитки!

- Да, напитки мы не подаем.

- Тогда быть может принесете меню, - вмешалась Орфария, видя негодование своего спутника.

- У нас его нет - блюда и закуски мы тоже не подаем, извините.

- Тогда за каким лешим нам нужен ваш столик в вашем трактире? - возмутился Беркин, - что мы тут будем делать-то?

- Ну... согласно договора, вы можете есть и пить...

- Но ведь нечего!

- Я... Э... Ну, у нас в городе действуют правила свободной конкуренции, но я могу вам подсказать, что лучший эль в городе продают на пивоварне «Стальная кружка» - недалеко, через дорогу отсюда, а неплохой обед можно недорого приобрести в разъездной кухне «Стальная тарелка» - она через квартал. Вы можете заключить договора с этими предприятиями, и принести сюда и напитки и еду. Если вы заранее оплатите столик, он будет зарезервирован за вами.

- То есть, чтобы купить себе выпивку или еду, я должен идти в соседнее заведение?! - прогремел Беркин.

- Может нам тогда лучше пойти в «Стальную тарелку»? - предложила Орфария.

- Да, но у них не предусмотрены столики... Вы можете только заказать еду. Посуду для еды можно приобрести на базе «Вторая городская бакалейная» в соседнем подъезде - рекомендую наведаться туда, прежде, чем отправитесь на кухню или на пивоварню.

- Да что же это... - вновь начал буянить гном, но в это время снова зазвенел колокольчик. В трактир вошли два человека, неся каждый по подносу с различной снедью.

- Не, брат, - сказал один из них, - в ваших дочерних предприятиях цены уж больно дорогие, мы все приобрели у старушки Гаранты на рыночной площади.

- Замечательно! - с притворной радостью воскликнул официант, - правда, согласно договора, в этом случае вам придется доплатить нашему трактиру за подачу и уборку подносов!

Ошибка

Оригинал взят у 3axap_kap_kap в Ошибка
Ночь закрыла своими черными крыльями все вокруг: небо, устланное непроходимыми для света ночных светил тучами, землю, которая едва ли не была по- библейски безвидна и пуста, маленький сельский дом с темными окнами, спальню и старую кровать, в которой ворочался, будучи не в силах уснуть, шестидесятилетний мужчина. Его жена давно спала сном праведницы, тихо и мерно похрапывая. Мужчина, несмотря на глубокую ночь, сверлил невидящими глазами потолок и досадовал на собственное неблагополучие нынешней ночи.

Нарушив тишину легким скрипом досок и поиском комнатных тапочек, бедный обитатель темной комнаты поднялся, не спеша, с постели и, хрустнув больными коленными суставами, тихо прошел на кухню, сняв по пути с вешалки длинную черную одежду. Накинув ее себе на плечи, он застегнулся, включил свет- тень от длинного одеяния заняла собой половину маленькой кухни,- сунул руку в карман и вынул запечатанное письмо. Разорвав конверт, он сел на табурет у стола и стал читать казенную бумагу с большой печатью.

"Настоятелю Введенского храма протоиерею Анатолию. Вам надлежит в недельный срок вернуть задолженности по епархиальному налогу за прошлый год и три квартальных периода текущего года. В противном случае на вас будет наложено дисциплинарное взыскание. Советуем впредь не допускать ошибок в отчетности и платежах. Епископ Евгений."

Печать внизу текста представляла собой изображение перекрестия архиерейских рук с благословляющими перстами. Отец Анатолий,- наш полунощник,- бросил подслеповатый взгляд на нее и ему вдруг показалось, что, доселе изображенные под расхожим углом, руки в поручах изменили свое положение на евангельское, от Матфея 18:28, схождение, пришедшееся на его шею. "Отдаждь ми, имже (ми) еси должен!"- едва ли не услышал он страшный голос и, ощутив спазм в горле, мысленно поблагодарил почтальона Свету, которая отдала злосчастное письмо в руки ему, а не супруге. Расстраивать матушку в очередной раз священнику не хотелось.

Он несколько минут задумчиво созерцал епархиальный указ, затем взял ручку, несколько листов бумаги и стал писать ответное письмо.

"Ваше преосвященство! Мною было получено Ваше письмо с предостережением от ошибок, которые я стал, по- Вашему, часто совершать. Точно такие же слова мне доводилось слышать от Вашего предшественника, митрополита Феодорита, который двадцать лет назад определил меня на служение в районном центре, где я верой и правдой служил Богу, людям, Матери- Церкви в течении девятнадцати лет. Девять месяцев назад Вы отрешили меня от должности настоятеля Крестовоздвиженского храма и послали в это село, где я и пребываю ныне. Вы требуете с меня выплату епархиального взноса по задолженности даже за прошлый год, хотя я не виноват в том, что прежний настоятель, которого я сменил, этого взноса не платил. Как я понимаю, это моя последняя ошибка?

Я помню, как Вы стали священником. Я присутствовал на соборном богослужении и подпевал "Аксиос", когда Вас рукополагал митрополит. Я видел Ваши сияющие глаза, я радовался вместе с Вами и вспоминал Ваших покойных родителей, с которыми был очень дружен еще с семинарской скамьи. Скажите, была ли моя радость ошибкой?

Я помню, когда Вы, семнадцатилетний юноша, только что лишившийся матери, посещали наш храм, сопровождая архиерея в качестве иподиакона. Вы тогда еще мне говорили, что владыка- Ваш духовный отец и Вы многим ему обязаны. А потом Вы и еще один мальчик подошли ко мне в углу алтаря и просили, если это можно назвать просьбой, денег за только что совершенную, не без вашей помощи, торжественную службу, обещая мне, что в нужную минуту замолвите перед митрополитом словечко за меня, пастыря доброго, как Вы сказали тогда, лукаво перемигиваясь со своим товарищем. И я уступил. Скажите, была ли это с моей стороны ошибка?

Помню Вашего отца, иерея Константина, Царство ему Небесное, который так и не дожил до дня Вашего рождения. Вам всегда рассказывали, что он умер от сердечной недостаточности. А хотите правду узнать? Он умер из- за передозировки алкоголя, которым злоупотреблял, как только узнал о Вашем зачатии. И я ничем не мог ему помочь: он закрылся от всего мира, от жены, от родителей, от друзей... Он напивался каждый день до помрачения, а, тогда еще архиепископ, Феодорит смотрел на это равнодушно, предпочитая не мешать ему сводить счеты с жизнью. Скажите, было ли ошибкой мое бессилие?

Я помню Вашу маму, Ксению Кирилловну. Да и как я мог ее не помнить? Такой писаной красавицы не всякому человеку дано увидеть даже! Все ребята, с первого по четвертый курс, учащиеся в семинарии, были тайно влюблены в нее. А посчастливилось лишь Косте, лучшему моему другу, завоевать ее расположение. Помню их свадьбу, венчание в церкви, потом иерейскую хиротонию Вашего отца. Помню, как радовались мы, когда попали с ним служить в кафедральный собор. Мы, я и Зина, моя жена, души не чаяли в Ваших родителях. Разве это было моей ошибкой, скажите?

И помню я, ах, лучше бы выжечь эту память каленым железом из моей головы, как, в один из июньских дней Ваша мама, Ксения Кирилловна, стояла перед соборным Распятием и плакала беззвучно, а я, неловкий и незадачливый, все тщился утешить ее и выяснить причину слез. Мы вышли с нею из храма, присели на скамью во дворе и она мне поведала то, о чем я даже вспоминаю с внутренней болью. Она мне сказала: "Я беременная, Толик!" Я дурашливо улыбнулся и был готов петь и вопить от счастья, что, наконец- то, спустя более двух лет после бесплодной попытки зачать ребенка, Господь смилостивился над Костей и Ксюшей, но мама Ваша меня резко оборвала: "Толя, ты же знаешь, Костя бесплодный. Ребенок не от мужа."

Я обомлел. Я был сражен наповал. Я не мог говорить, только во все глаза смотрел на Ксению и ждал, что она скажет. И вот она, сделав усилие над собой, продолжила: "Ребенок от него,- и кивнула в сторону канцелярии,- я три месяца работаю в епархиальном центре, ты знаешь. Так вот, он как то подзывает меня к себе и говорит: Ксюшенька, почему ты, удивительной красоты женщина, носишь такие простые платья? Нет, твой батюшка определенно тебя не ценит. Да что это такое- Бог дал ему красавицу- жену, а он даже о самом необходимом для нее не печется! Пойди к нашей швее, у нее на столе лежит отрез материи на платье- это мой тебе подарок. Пошив за мой счет. Иди же!

Ну я и пошла. Мерки с меня сняли и скоро платье было готово. Мне было так неловко, но швея наша мастерица что надо, повела меня в примерочную с зеркалом и задернула шторы. Платье такое, Толик, Зине твоей никогда не носить, поверь. И это хорошо! Вышла я из примерочной, думаю, покажусь швее, а там владыка стоит. "Какая красота!"- только и сказал. Я смутилась. "Можно я старое свое надену, я это еще не готова носить",- отпросилась я и поспешно задернула шторину. Едва сняла его, чувствую, руки скользят по мне. Вздрогнула я, а крикнуть не могу- язык и губы от страха онемели. А он одной рукой мне рот зажал, а другой трусики на мне рвет. Пыталась я было сопротивляться, так он еще крепче сжал меня в объятиях своих, сам же на ухо шепчет: "Что ты, девочка, ведь я же так, как тебя, ни одну женщину еще не любил! Да что твой муж, недостоин он тебя. Ты рождена царицей быть, владычицей!"
Одолел он меня. Плакала я и в тот день, и в следующий, а он делал вид, что ничего не произошло. На третий вызывает меня к себе, стол у него накрыт в кабинете, тут и деликатесы, тут и вино дорогое. Только не нужно мне ничего, сама не своя хожу, оправдания придумать не могу своему бессилию и позору. А он говорит: "Ты что молчишь? Я ведь понимаю, о чем ты думаешь. Тебе перед твоим мужем ответ держать нужно и ты в смятении оттого. А ты и не говори ему ничего. Недостоин он тебя. Моя ты по праву",- тут он снова взял меня, плачущую, я и не сопротивлялась почти. Потом уже сама приходила, едва только позовет. Живу, как в пьяном сне, ни на одну минуту сама со своей совестью остаться не могу. И... понесла я. Второй месяц пошел. И знаешь, что я придумала? Сделаю я аборт".

Я слушал этот рассказ, не веря своим ушам, слезам милой рассказчицы и тому обвинению, которое, расскажи мне кто- нибудь другой, а не Ксения, повергло бы меня в ярость. Я был растерян, деморализован. От слова "аборт" я вздрогнул и стал отговаривать Вашу маму от такого шага, в то же время пойти и рассказать это кому- нибудь из опытных священников было немыслимо. Я плакал вместе с Ксюшей, думал о Косте и все еще не мог поверить в страшное обвинение, только что слышанное мною. Потом я сказал Вашей маме:
"Сказать Константину или нет- твое дело, но... не дели с мужем более ложе. По канонам это недопустимо. Он, если дорожит священством, не должен быть с тобой".

Ваша мама посмотрела на меня с таким удивлением и в то же время с такой внутренней ненавистью, что мне стало не по себе. "По канонам?",- вскрикнула она и смерила меня уничижительным взглядом. Вскочив, она побежала от меня прочь и это ее бегство продлилось до самой смерти. Тот, кого Вы считали отцом, умер через пять месяцев, причину его смерти я выше Вам назвал. Отпевал отца Константина сам архиерей, много говорил хороших слов о покойном. Потом родились Вы и мама, выйдя из декретного отпуска, продолжала дальше работать в епархии, пока ее преждевременная смерть не отмерила предел ее земной жизни. Так вот, владыка, отговаривая ее от аборта, допускал ли я ошибку, скажите мне?

Ваша мама избегала меня до того момента, пока не почувствовала приближение кончины. Она, умирающая, написала мне письмо, написала своей рукой, в чем Вы можете удостовериться, где просила меня рассказать Вам, кто Ваш настоящий отец, так как сама на это никогда бы не решилась. И я к своему письму прикладываю оригинал ее предсмертного прошения, написанного ее рукой, чтобы Вы могли узнать почерк той, кто была Вам матерью и поверить мне. Я же больше добавить к написанному ничего не могу- боюсь совершить очередную ошибку.

Вашего преосвященства смиренный молитвенник протоиерей Анатолий."

Священник вложил в конверт два письма, одно, написанное на белоснежном листе бумаги, другое- пожелтевшее от времени, написанное на тетрадном листе в клеточку и наклеил почтовую марку. Конверт он опустил в карман подрясника, который повесил на вешалку в прохожей и вернулся в постель к жене. Зинаида, вздрогнув, проснулась и сказала мужу: "Толя, ноги у тебя такие холодные! Ты где был?" Но отец Анатолий ничего не ответил ей, а через минуту засопел и крепко уснул.

-----------------------------------------------------------------------------------------------

Через два дня случилось старому владыке умереть. Митрополит Феодорит, в свое время передавший святительский престол своему преемнику и духовному сыну епископу Евгению, находясь на заслуженном покое, доживал свои дни в большом архиерейском особняке, пока в один из осенних дней ангел смерти не взглянул на него глазами молодого епископа и его преосвященная душа не рассталась с бренным семидесятишестилетним телом в результате обширного инфаркта.

На погребении присутствовало шесть епископов соседних областей, духовенство епархии, военные, градоначальник и благочестивые миряне. Прямо против отца Анатолия стоял епископ Евгений и делал вид, что не замечает старого протоиерея. Ведь посмотри он на священника, иначе, как досадной ошибкой, это назвать было бы невозможно.
Артем был самым простым парнем, недавно закончившим машиностроительный колледж и теперь работавшим фрезеровщиком на шарикоподшипниковом заводе. Все дни его жизни проходили крайне однообразно: он поднимался с постели в шесть утра, делал зарядку, принимал душ, завтракал и шел на работу, где целый день стоял у станка, время от времени выходя во двор завода — подышать свежим воздухом или выпить кефира. Вечером он ходил в тренажерный зал, а приходя домой, ужинал и ложился спать. Не нарушали этот монотонный ритм и выходные, по которым он ходил с друзьями — летом — на стадион, играть в футбол, а зимой — кататься на лыжах.
В один из летних субботних вечеров Арутр раньше возвращался со стадиона, медленно прогуливаясь по одной из центральных улиц Находки и потягивая грейпфрутовый сок. Настроение было прекрасное, и домой совсем не хотелось...
В тот самый вечер он впервые заметил эту яркую блондинку, что по началу лишила его покоя, а затем... Впрочем, обо всем по порядку!
Она выходила из здания городской филармонии, где, очевидно, только что закончился какой-то концерт — Артем музыкой не интересовался совершенно, и вообще заметил филармонию впервые — благодаря этой девушке. Одета она была довольно просто, но в ней чувствовалась особая грация, и сила духа. Во всяком случае Артем наделил ее такими качествами в своем субъективном восприятии.
Артему часто доводилось знакомиться с девушками на улице, однако при взгляде на эту, ему почудилось, что если только он подойдет к ней, то максимум, на что сможет рассчитывать — это презрительный взгляд ее зеленых глаз. Он прошел мимо... И всю следующую неделю, стоя у станка, он старался не вспоминать эту яркую зеленоглазую незнакомку. Но чем больше он старался не думать о ней, тем больше она занимала места среди его мыслей, так что к концу недели Аруру сделалось совершенно невыносимо.
Не придумав ничего лучше, Артем в следующую субботу вместо стадиона отправился в филармонию, прекрасно понимая, что шансов встретить там свою зазнобу у него практически нет. В филармонии этим вечером был концерт камерной музыки — выступали выпускники музыкального училища и заслуженные музыканты края... Билет на концерт стоил совсем немного — мелочи, что завалялась в карманах трико как раз хватило на него.
Кроме Артема никого в зале никого в трико не было. Да и вообще желающих послушать концерт едва набралось на четверть зала... И в первом ряду сидела она! Артем тут же узнал ее, и был уверен, что не обознался. Сам он тоже сел на первый ряд, но на другом конце зала, ряды кресел в котором шли дугой, и таким образом мог видеть ее лицо.
Вот на сцену вышли музыканты — флейтист и пианистка, и зеленые глаза незнакомки загорелись от восторга еще до того, как зазвучала музыка. «Странно, - несколько раздраженно подумал Артем, - мальчик ей что ли понравился? А может быть это ее парень?». Играла какая-то увертюра, сочинителя которой Артем не запомнил, да и вся она не вызывала у него ничего кроме приступа зевоты. По завершению произведения зал, в лице примерно семидесяти человек, взорвался аплодисментами. Артем присоединился к общему «Браво!», хотя не спускал глаз с зеленоглазой блондинки, едва удостоив кланяющихся музыкантов взглядом.
Следующими на сцену вышли скрипач и гитарист, и восторга в зеленых глазах, неотрывно следивших за скрипачом, стало еще больше. Мелодия была тихая, нежная... Проснулся Артем уже в самом конце концерта, когда редкие зрители неспешно выходили из зала.
Дальнейшие события Артем воспринимал так, будто бы он был не он, и смотрел на самого себя со стороны, через стекло, казавшееся объекту наблюдения зеркалом.
Во-первых, он догнал новую владычицу его сердца и познакомился с нею. Ее звали Кариной, она училась в юридическом институте, и с детства очень интересовалась музыкой. Она оказалась невероятно общительной, если речь шла о музыке. Сама она, по ее словам, совсем немного играла на скрипке, и больше всего на свете восхищалась людьми, которые превосходил ее в мастерстве.
Артем сразу понял, что не сумеет заинтересовать такую девушку, но тем не менее пригласил ее прогуляться вечерком в воскресенье, и она почему-то согласилась.
Всю ночь и большую часть следующего дня Артем провел за компьютером, читая в Интернете статьи про музыку, музыкантов, композиторов, музыкальные инструменты и прочие малоинтересные вещи, так что к предстоящему свиданию он был во всеоружии.
Свидание прошло неплохо, хотя Артем и путался в разговорах о музыке, а потом Карина вдруг спросила его, чем интересуется он, и Артем почти честно ответил, что кроме музыки он интересуется еще и спортом, в частности футболом и горными лыжами, и немного рассказал ей об этом деле. Впрочем, заметив в ее выразительных глазах скуку, юноша вовремя остановился, и остаток вечера они просто непринужденно болтали о разных мелочах, вплоть до тех пор, пока им не повстречался один из знакомых Карины, который, как назло, оказался скрипачом. И, хотя распрощались они с ним довольно скоро, девушка вновь переключилась на музыкальную тему, рассказывая Артему об этом самом скрипаче, о его таланте, о его скрипке, которой вот-вот исполнится восемьдесят лет...
***
...спустя два месяца плотного общения с Кариной и ухаживания за ней, Артем так ничего и не добился, и в конце концов, несмотря на то, что особой сообразительностью он не отличался, юноша все-таки понял, что понравится зеленоглазой красавице можно лишь обладая талантом, в который она так влюблена. Так что весь полученный аванс молодой человек потратил на приобретение скрипки и оплату репетитора... Однако уже ко второму уроку выяснилось, что репетитор ему не понадобится, а деньги на инструмент потрачены совершенно напрасно — кроме того, что у Артема практически не было слуха и чувства ритма, так еще и его грубые мужественные пальцы не способны были по достоинству обращаться с нежным инструментом.
Это обстоятельства совершенно выбили Артема из колеи, так что он даже забросил занятия спортом... В конце концов юноша убедил себя, что без таланта все его ухаживания не стоят и выеденного яйца, и совсем уж впал в отчаянье. Пребывая в таком расположении духа, он умудрился нагрубить своей возлюбленной при следующем свидании, что только усугубило всю картину...
Разгоряченный, со словами, которыми не место на этих страницах, возвращался он в тот вечер домой, и вдруг, при входе в подъезд, он наткнулся на что-то мягкое и темное, и, негромко чертыхнувшись, упал. Ему показалось, что он случайно толкнул шедшего впереди человека, к которому почему-то испытал странные чувства — сначала ему почудилось, будто бы этого человека он давно знает и любит, потом — что ненавидит его, но поднявшись на ноги, он понял, что этого человека, как и все порочное в этом мире, одновременно и любит и ненавидит. Человек стоял лицом к нему, однако подняться на ноги не помог. В его черных глазах читались насмешка и презрение, сочетавшиеся с притворным сочувствием. Что еще было в его внешности? Черные волосы, черная бородка и тонкие усики, черная одежда, на редкость бледная кожа, из под которой просвечивали синие вены...
-Тяжко же тебе приходится, сынок! - сказал он Артему.
-Извините, - юноша опустил глаза.
-Извиняю, - ответил человек в черном, однако не пропустил Артема вперед.
-Можно пройти? - спросил тот.
-А зачем? - мужчина улыбнулся, - куда тебе спешить, если ты уже здесь?
-Что за черт? - Артем, кажется, начинал сердится.
-Он самый! - важно ответил мужчина, и глаза его полыхнули ледяным пламенем, который отразился на стенах подъезда, - пришел по твою душу!
-А что можешь предложить за нее? - Артем был совершенно равнодушен, немного раздражен, но несколько не шокирован, ибо чувство нереальности происходящего не покидало его в течении последних двух месяцев, с тех самых пор, как он стал глядеть на себя с обратной стороны зеркального стекла.
-А ты сам подумай... что тебе нужно для... скажем так, успеха?
Глаза у Артема загорелись, когда пересохшими губами он беззвучно произнес: «Талант!».
-Как будем записывать? - черный человек щелкнул пальцами, и в руках его откуда не возьмись, появился свиток пергамента и черное перо.
-Хочу талант игры на скрипке! Как... как у Макиавелли! - выпалил юноша, а черный человек криво усмехнулся, протягивая ему руку:
-Сделка есть сделка!
***
Следующее утро отличалось ото всех предыдущих. Проснулся Артем необычайно рано — часы показывали пять утра. Подойдя к зеркалу, молодой человек обнаружил, что некогда карие его глаза совершенно потеряли цвет, и казались едва-едва серыми. Наверное так оно бывает, когда забирают душу... Ничего, он соврет что-нибудь про контактные линзы... Самое главное  заключалось в том, что теперь у него был талант! Артем решил, что на работу сегодня он не пойдет, а вместо этого устроит своей любимой сюрприз, так что он оделся по -лучше, и, взяв скрипку, отправился к ее дому.
Сегодня удача была на его стороне — подойдя к дому Карины, он обнаружил ее стоящей на балконе и задумчиво пускающей мыльные пузыри, в которых отражались первые лучи восходящего солнца. Карина жила в старом четырехэтажном доме на втором этаже, что позволяло ей хорошо слышать игру Артема, и, заметив его со скрипкой в руках, она сложила руки на перилах балкона, и выжидающе взглянула на него. Он же, самоуверенно взяв инструмент и смычок, начал играть...
...и какофония едва выносимых человеческим ухом скрипов наполнила вдруг свежий утренний двор, и отразилась ужасом в зеленых глазах. А в бесцветных глазах стоял испуг, разочарование, осознание собственной ошибки, глупости, нелепости, осознания того, что то, чего он желает более всего в этой жизни, теперь уж точно никогда не осуществится.
И как будто бы где-то далеко раздался ехидный смех черного человека, когда в сознании Артема пронеслась мысль о том, что Макиавелли никогда не играл на скрипке...

Десять лет

Фонтан дружбы народов весело искрится каплями июльского солнца. Народ дружно прогуливается вокруг него: кто-то участвует в уличных играх, алчно стремясь заполучить огромных плюшевых медведей, кто-то заходит в небольшие летние кафешки, или требует газировки от проглотивших мелочь автоматов, кто-то спешит в торговые павильоны.
Павильоны... Они величественно стоят на площади, окружая фонтан. Что скрывают их старинные своды?

Мрачные тени и аромат индийских благовоний, переплетаясь с человеческой алчностью, образуют жуткие химеры, что, зависнув над потолками, гордо и насмешливо взирают на одурманенных посетителей, пугая их, и в то же время завлекая всё глубже и глубже в свою паутину.

Десять лет назад я их не замечал, ибо полностью находился во власти их очарования. И сегодня, хоть и стоит теплый июльский денек, я вспоминаю зиму года две тысячи первого, когда день за днем я проводил на Выставки в поисках чудес, с радостью подкармливая мрачных химер павильонов… Здесь я приобрел свой первый микроскоп, первую ролевую видеоигру, несметное множество молодежных журналов о Японии. Здесь я неделями познавал мудрость Востоку, преподносимую мне заботливыми руками китайских торговцев в виде звенящих шаров или светящихся в темноте шариковых ручек.

…Помню, как с мамой мы посещали оранжереи и «садоводческие» павильоны в поисках семян самых экзотических сортов овощных культур по заказу тётушки, и, выполнив поручение полностью, а то и сверх меры, мы довольные отправлялись в кавказскую закусочную под открытым небом, где нас заслуженно угощали удивительным хлебом-карманом, наполненным мясом и морковью…

Кажется, ничего не изменилось за эти десять лет, и мне хочется, чтобы не менялось и впредь. Ведь тут оживает моя память о детстве, которая дарит ощущение праздника, даже в окружении самых мрачных и зловещих духов человеческой жажды наживы. Но их власть – лишь мыльный пузырь! Коль скоро ты поймешь их хитрый умысел, так она и растает в воздухе, оставляя после себя лишь сладко-горький аромат восточных благовоний…

…Мужчина в возрасте, яростно хрипя и рыча, как дикое животное, терзал девушку и на пике наслаждения даже со звоном хлестнул ее по лицу.
Все кончилось мгновенно. Отлепившись от нее, он опустил и расправил роскошную бархатную черно-золотистую сутану и спокойно отошел в сторону, даже не взглянув на обесчещенную бедняжку. Думать о всяком сброде у архиепископа Андрзеджа, правящего архиерея Мермедии, самого влиятельного человека в княжестве, по крайней мере, после достопочтенного владыки земель, времени не было.
Мысли его были заняты возвышенным, земное только мешало, поэтому «паства» была для него скорее досадной помехой, чем предметом забот.
Слегка покачиваясь, чувствуя себя опустошенным, он прошелся по загроможденной каморке, беглым взглядом обвел тачки и ящики, холщовые мешки и сваленные грудами инструменты. Редко когда он или кто-либо другой из клира заглядывал сюда по какой-то иной причине, кроме той, что сегодня привела его. Здесь было грязно, пахло солью и водорослями - в общем, самое место для слуг, а не для господ. Преимущество у комнатки было лишь одно: здесь имелась потайная дверь, через которую «посетителей» можно было незаметно спровадить прямо на улицу.
Подумав об этом, он обернулся к девушке, совсем еще девчонке. Она плакала, однако ей все же достало ума не всхлипывать громко, чтобы не разгневать владыку. Пусть ей больно, но ведь это пройдет. А вот чувство протеста и ненужные мысли гораздо опасней, и надо разъяснить ей, что к чему.
– Сегодня ты верно послужила нашей Святой Церкви, - сказал владыка - Удовлетворив зов бренной плоти, я смогу лучше сосредоточиться на тайнах и загадках Рая, и, если они мне откроются, тебе и твоему несчастному отцу легче будет туда попасть. На-ка вот.
Он взял заплесневелую буханку хлеба, которую положил на тачку у двери, когда вошел сюда, тряхнул, чтобы сбросить каких-то мелких червячков, и бросил девочке. Та схватила ее и крепко прижала к груди.
Андрзедж снисходительно усмехнулся:
– Конечно, тебе этот дар дорог, ведь ты не понимаешь, что гораздо более ценной наградой станет результат моих сосредоточенных размышлений. Ты настолько погрязла в земных нуждах, что не в силах обратить свой взор к Небесному!
Видя по лицу девушки, исчерченному дорожками слез, что она не поняла ни слова из того, что он сказал, Андрзедж презрительно фыркнул и распахнул дверь, испугав подошедшего в этот момент со стороны улицы молодого священнослужителя.
– А, благочестивый Рэду! - приветствовал он.
– Прошу прощения, Ваше высокопреосвященство, - промямлил Рэду, склоняясь в почтительном полупоклоне. - Мне показалось…
– Да, я уже закончил, - сказал Андрзедж и чуть отступил, показывая молодому человеку на девушку, которая тихо раскачиваясь, вцепилась в плесневелый хлеб…

…Андрзедж вышел на балкон своих покоев, располагавшихся на третьем этаже Архиерейского дома. Отсюда открывался прекрасный вид на раскинувшуюся в долине рощу. Полная луна висела над лениво покачивающимся лесом, высвечивая силуэты верхушек многовековых сосен, между которыми белой дымкой плыл вечерний туман. Природная красота и гармония напомнили жрецу о Промыслителе, и он ощутил подлинную связь со Горнем миром, погрузившись в мысли о вечности и единстве с Создателем. Какое наслаждение испытываешь в такие мгновения, когда, избавившись от нечистых плотских желаний, возносишься к самым Небесам!

Лучик

Аделина сидела у окна в пустом купе, молчаливо стоящего на путях из Калиниа в Тверь, поезда. Холодное зимнее солнце уже клонилось к закату, и лучи его, отражаясь в окне вагона, загадочно блестели на снегу, что лежал невысокими сугробами по всей опушке рощи, через которую шли железнодорожные пути. Поезд стоял на этой опушке с самого утра, по причине, как сообщил проводник, поломки тепловоза, и когда Аделина сможет продолжить свой путь, она не знала. Она очень спешила — спешила навестить больного брата — единственного близкого ей в этом мире человека, спешила скорее убраться из города, в котором она жила, и который принес ей только боль. Еще вчера Аделина была относительно счастливой девушкой: у нее была интересная работа, любящий молодой человек, и брат... С работы звукоинженера Калининской филармонии ее уволили. Уволил человек, которого, как ей казалось, она любила. А он оказался подонком и предателем. Сейчас Аделина не могла вспомнить его имени, хотя знала его на протяжении вот уже трех лет. Вчера ей позвонили из первой Тверской больницы и сказали, что ее брат попал в аварию и находится в реанимации. Это «вчера», как казалось девушке, случилось больше века назад, так круто переменилась ее жизнь. Но сейчас время остановилось, как и вагоны поезда по среди заснеженной поляны, и единственным движением, которое различала Аделина, были пляски солнечных бликов на неподвижном снегу. Интересно: снег лежал совершенно неподвижно, поезд тоже замер, словно боялся даже вздохнуть, а лучики солнца меняли рисунок на блестящей белой поверхности, рисуя самые удивительные узоры. В какой-то миг Аделине показалось, что она различает в солнечных бликах тени древних океанов девона, населенных таинственными животными, аммонитами и кистеперыми рыбами, и первых бескрайних лесов, над которыми носились давно исчезнувшие крылатые ящеры, сменяющие одна другую цивилизации, их быт, нравы, культуру и религию, пирамиды и колонны храмов, островерхие крыши и готические шпили, каждого человека, что когда-либо ходил ногами по земле. Она видела, как в одном лучике солнца уживались беззаботность и печаль, свобода и гармония, сила и нежность, веселье и мудрость. В этом одном лучике была вся ее жизнь — такая же, как игра лучика на снегу — стремительная и короткая, полная самых разнообразных событий и стремлений. Солнце должно было сесть с минуты на минуту, и лучик окончил бы свой завораживающий танец, как и жизнь каждого человека кажется, мимолетная в глазах солнца, заканчивается, сколь бы прекрасным он не был. Да и что имеет человек в своей жизни, чтобы ценить ее? Аделина размышляла над всем этим, когда лучик вдруг скрылся за верхушками деревьев и больше не играл на снегу. Девушка посмотрела на часы — прошло не более минуты, пока она следила за игрой солнца на снегу... Тогда Аделина поняла, что запомнит этот момент навсегда, и подумала, что, наверное, единственное по-настоящему ценное в этой жизни — это такие вот моменты. Их ты будешь вспоминать всю жизнь, куда бы не забросила тебя судьба, их ты будешь вспоминать и в самые счастливые и в самые горестные минуты, их ты сможешь вспомнить на смертном одре и они утешат тебя, даже если не больше кому будет это сделать. Они напомнят тебе, что жизнь прожита не зря! И Аделина стала вспоминать. Она вспомнила единственную прогулку с мальчиком, в которого она была влюблена в школе — это было в конце августа, когда она, наконец, смогла обратить на себя его внимание, а спустя несколько дней, когда начался учебный год, она узнала, что он переехал в другой город. Потом ей припомнилась любимая ее «квартира тысячи запахов» - крохотная квартирка ее брата, в которую, из-за неисправной вентиляции, слетались ароматы с кухонь всего пятиэтажного дома. Вспомнила она как гостила в деревне у бабушки, как, лежа на кроватке, смотрела в деревенский потолок, оклеенный блеклыми обоями с цветущей сиренью, и как тусклый свет бабушкиного светильника, освещал этот потолок, предавая ему желтоватый оттенок. Вспомнился ей и соседский котенок с невероятно умными глазами — Аделина рассказывала ему сказки собственного сочинения часами на пролет, а он сидел и внимательно глядел на нее все это время, будто бы слушая и понимая каждое слово. Наконец, она вспомнила и лучик, за которым следила совсем недавно. А когда она перестала вспоминать, то пришла в крайнее удивление от того, что за окном купе стоит уже глубокая ночь, а поезд на всех парах несется к своей цели. Поезд гремел колесами, но в них Аделине почему-то слышался колокольный звон. И тогда она пожелала, чтобы у каждого человека в его жизни был такой же, как у нее сегодня, лучик...

Персиковое дерево

Много лет назад в крохотной деревеньке за несколько верст к северу от Курганска, жил один ворчливый старик — Чмут. То ли фамилия была у него такая, то ли имя, никто толком не знал, поскольку все считали его чудаковатым и общаться с ним особо не стремились. Жил Чмут в небольшой хижине на самой окраине деревни, а рядом с хижиной располагался чудесный сад, когда-то принадлежавший знатному господину, жившему в этих краях, да давно их покинувшему. Поместье господин так и не продал, так что за эти годы оно пришло в полное запустение, да и сад зарос бы и одичал, если бы Чмут не ухаживал за ним как за своим собственным. 
Жемчужиной этого сада было роскошное персиковое дерево, что росло в самом его центре. Это было единственно персиковое дерево в селе, так что каждую осень детвора всячески пыталась пробраться в сад, чтобы отведать его удивительных плодов. Однако Чмут всегда был на страже, и защищал чудесное дерево от всяческих посягательств ребятни. Сам же он, в те дни, когда плодоносило дерево, сидел на лавочке возле сада и любовался на золотисто-красные плоды, виднеющиеся в зеленой листве его могучих ветвей... В один из дней, когда Чмут, как обычно, сидел, пригретый сентябрьским солнышком, на лавке у забора сада, к нему подошла девочка лет десяти и села рядом. 
 -Что Вы здесь сидите всё время, - спросила девочка в какой-то особой, не сельской манере, и Чмут догадался, что девочка городская и в их деревне оказалась, по всей видимости, проездом с родителями, или приехала погостить к кому-то из родственников. А может быть это была поповская дочка? Чмут раньше никогда ее здесь не видел, так что несколько удивился тому, что она, во-первых, обратила внимание на его сидение, а во-вторых, заговорила с ним. 
-А тебе-то что, деточка? Нужен тебе хромой старик? 
-Но мне правда интересно. Почему Вы никогда никому не даете персиков? Вам самому мало? Вы же хороший — вы не жадный — может у Вас больше еды нету? Так приходите к нам — у нас свежий хлеб, гороховая каша и борщ! -Нет, малышка, я сам эти персики не ем? 
-Не едите? Но почему? Они же здесь растут у Вас! Не любите, что ли? Чмут молчал. Он думал о том, стоит ли ему вообще рассказывать о том, зачем ему эти персики, да еще и маленькой девчонке, которая все равно ничего толком не поймет. Но потом Чмут подумал, что он давно уже топчет землю своими старыми ногами, и скоро ему предстоит в эту землю лечь, а за свою жизнь с кем-то нужно поделиться своими раздумьями... 
Хотя нынешнее поколение, оно, конечно же, не годное, но с чего бы ему быть годным, если мудрые старики, вроде Чмута, будут и дальше отмалчиваться, вместо того, чтобы делиться своим опытом?
-Я не знаю, люблю ли я персики или нет, ведь я никогда их не ел... - начал говорить он. 
-Как не ели? Их же у Вас полно! 
-Не перебивай старших! Это и не мой вовсе сад. Я за ним только ухаживаю. А хозяин его уехал давно. Персики они очень красивые, и пахнут замечательно — я даже отсюда чую. А когда я был маленький, то помогал дочке хозяина собирать персики — тогда я даже подержал один в руках. Он был очень приятный на ощупь — такой... мохнатый... - старик счастливо улыбнулся, - красивой она была, хозяйская дочка. И доброй. Да только и представить себе не могла, что я никогда не пробовал персика, потому и не угостила... -Если Вас так интересуют персики, то почему же Вы до сих пор не попробовали ни одного? - изумилась девочка, - ведь старый хозяин и думать забыл об этом саде, он ему не нужен, он не его — он теперь Ваш. 
-Нет. Это не правильно. Сад принадлежит своему хозяину, а коли его не стало — его дочери. Авось когда-нибудь вернется. А я до тех пор за ним присмотрю... 
-А если она никогда не вернется? 
-Ну что ж. Мое дело за садом смотреть. Вот помру — пусть сельские решают, что с ним делать, а до тех пор... - старик умолк. 
-А Вы хотел ли бы попробовать персик? - не унималась девочка. 
На лице Чмута проснулось недоумение: 
-Хотел бы я? - не понятно было, к кому он обращается. Он задумался на какое-то время, и наконец медленно ответил каким-то другим, не своим, голосом: 
-Я, деточка моя, никогда и не думал о том. Если я всё равно не могу попробовать персика, то зачем же я тогда буду его хотеть? Это же глупо! Если бы я хотел персиков, то только мучился бы за зря, ведь когда очень чего-то хочешь, а не можешь того получить, как эти персики, или ту хозяйскую дочку в жены, то зачем же этого хотеть?! 
-Так Вы... - похоже, девочку старик немного смутил, - и Вы здесь живете одни всю жизнь? И детей у Вас нет? 
-Никого у меня нет, - тяжело вздохнул Чмут, - я старый хрыч, из ума давно выживший, - Чмут тяжело вздохнул, и, поджав губу, встал на ноги. Тяжело опираясь на, отполированную ладонью за все эти годы, палку, он побрел в свой сад, куда маленькая девочка не могла последовать за ним... 
...В тот год в один из зимних дней, Чмут так и не поднялся с лежанки... Для всех односельчан, кроме одной маленькой девочки, старик был совершенно безразличен, так что на отпевании его никого, кроме молодого священника, не было, да и тот стремился скорее закончить чин, чтобы спрятаться от лютого мороза... Следующей осенью детвора радостно поглощала персики со старого дерева, росшего в центре заросшего заброшенного сада. По всему селу разбросаны были персиковые косточки, так что в наши дни в том селе растет множество молодых персиковых деревьев...

Письмо из детства

В Добриче жило не много людей, которые могли бы сравниться в богатстве и влиянии с Амфилохием. Он вырос в простой, но благочестивой семье, и с самого детства отличался упорством и целеустремленностью. К двадцати годам у него уже была своя небольшая молочная ферма, а к сорока, когда он стал главой торговой гильдии Добрича, — множество фермерских хозяйств, цеха по производству масла и сыроварни, несколько магазинов... Он был богат и влиятелен и в этот день — день своего рождения, сорокапятилетия, который навсегда изменил его жизнь. Амфилохий работал всегда — за последние двадцать пять лет у него не было ни одного выходного — так что работал он и сегодня, хотя он и был дома. Жил Амфилохий в большом, новом доме в пригороде, который он построил несколько лет назад. У Амфилохия не было семьи или друзей, так что некому было поздравлять его с днем рождения — слуги, работавшие в его доме, ничего не знали о нем, потому, что он никогда не говорил ни с кем о чем-либо кроме работы. Работе он отдал себя без остатка... он не знал или не помнил, что произошло с его родителями, друзьями и подругами из детства... его память была поглощена финансовыми расчетами, бухгалтерским балансом, планами деловых встреч и мероприятий... Да и помнил ли он сам о своем дне рождения? Если и помнил, то этот день значил для него не больше, чем любой другой. Сегодня, поскольку Амфилохию было не целесообразно ехать в гильдию, в цеха или в офис управляющей компании, он решил перебрать бумаги в своем кабинете — это занятие он не мог доверить слугам, и раз в полгода делал такую работу сам. Этим он и занимался на протяжении следующих трех часов, до тех пор пока в руки его не попал загадочный конверт. Конверт этот был сделан из грубой дешевой бумаги, и как-то неумело запечатан. Какое-то воспоминание промелькнуло в голове Амфилохия, когда он увидел отпечатанную на сургуче рыбу. Не отдавая отчета собственным действиям, Амфилохий встал из-за стола с конвертом в руках и вышел на балкон. Как странно, что конверт этот попал в его руки именно в этот день, думал он, ведь во время прошлой уборки в кабинете, он его не видел. Амфилохию казалось, что конверт стоит вскрыть, но он никак не решался это сделать — что-то останавливало его, какое-то странное ощущение, что этот конверт сильно изменит его жизнь. По мере того, как он разглядывал печать конверта, в голове его стали просыпаться воспоминания из далекого детства: вот он сидит на лавке во дворе старой белокаменной церкви, вырезает что-то из дерева с другим мальчиком, чуть младше его. Этот мальчик — его брат! Вот Амфилохий показывает родителям вырезанный из дерева перстень с печатью в форме рыбы... Удивительно, но Амфилохий вспомнил, что в детстве, лет до пятнадцати, он был набожным мальчиком, и даже прислуживал некоторое время в алтаре. Он вспомнил, как они с братом решали, кто кем станет, когда вырастет. Вспомнил он и то, что когда отец его умер, ему пришлось идти работать... ему тогда было шестнадцать. А когда он начал работать, то решил, что, если заработать достаточно много, то можно помочь многим несчастным, нуждающимся людям... Как он мог забыть об этом? Как он мог все эти годы никому не помогать?! Амфилохий вскрыл конверт. В нем оказалось письмо, написанное неуверенным почерком. Он узнал его — это был почерк его самого в шестнадцать лет. «Дорогой Амфилохий! Пишу тебе из далекого прошлого, чтобы напомнить кое-что. Отец Игнатий говорит, что богатые люди часто развращаются под влиянием собственного богатства, забывают о том, зачем Бог посылает им материальное благополучие. Я очень надеюсь, что ты таким не стал. Но если всё-таки стал, то мое письмо как нельзя кстати. Вспомни: ты обещал, что все эти годы ты будешь трудиться не покладая рук, чтобы заработать как можно больше денег, а когда тебе исполнится сорок пять, ты раздашь все заработанные тобою деньги и все свое имущество нуждающимся, а сам, как хотел того с детства, станешь монахом-отшельником. Если мой прогноз оправдается, то ты получишь это письмо точно в день своего рождения. С уважением, твой Амфилохий». И вот, взрослый мужчина стоит по среди своего поместья с письмом мальчишки, которого он обещал когда-то слушаться... Амфилохий посмотрел по сторонам — его окружали прекрасно подстриженные кустарники и ровный зеленый газон, неподалеку зеленели липы, большой деревянный дом ронял свою тень на двор, по среди которого был установлен небольшой фонтан. Во дворе поместья пели птицы, и их голоса, сливаясь с шепотом листьев молодых лип, были самой волшебной музыкой, которую только доводилось слышать нашему герою. Странно, но Амфилохий никогда не замечал всего этого — он был настолько увлечен своей работой, настолько погружен во всю эту суету, что не мог даже заметить как чудесен окружающий его мир! Но Амфилохий не сожалел о прожитых годах — ведь письмо, письмо, которое он написал самому себе, которое каким-то непостижимым чудом оказалось в его руках именно в этот день, открыло ему истинный смысл всех его трудов! ...Весь оставшийся вечер Амфилохий провел в своем кабинете, в компании своего секретаря — необходимо было как можно скорее покончить со всеми делами! Секретарь был невероятно удивлен произошедшей с Амфилохием переменой, так что тот показал ему письмо и честно объяснил, что решил поступить именно так, как в письме и написано. В конце концов, Амфилохию удалось убедить секретаря, что он не помешался, и что горячки у него нет. Утром следующего дня Амфилохий проснулся еще до восхода солнца. Одевшись, он спустился по ступеням дома, который ему больше не принадлежал, и, взяв только посох и немного сухарей, он вышел на встречу новой своей жизни...